Мирный бунтарь, или бунтующий гуманист

7 ноября 2008, 00:00 Олег Тимошенко        Просмотров: 251

Этого человека трудно описать одним словосочетанием. Легендарный философ, который не считал себя философом. Пылкий революционер, который восставал против своей революционности… Сложная натура. Явление. Его жизнь и его взгляды стали чем-то очень важным для целых поколений. Наверное, именно по этому его и назвали так нескромно, но определяющее – «Совесть Запада». 

Пара слов про совесть

Бывает так, что, привыкнув к ярлыкам, которые щедро развешиваются как печатными, так и электронными СМИ, поневоле начинаешь воспринимать их, как должное. Вот, к примеру, заезженное ещё с 90-х годов клише «совесть нации». Однажды я, решив, очевидно, что говорить – лучше, чем думать, попытался доказать, что в 90-е годы гражданам России было морально легче, чем гражданам Молдовы, поскольку у них остались индивиды, эту самую «совесть» символизирующие. И в добавок имел глупость подкрепить всё это дело парой-тройкой имён. Мой собеседник был значительно старше, образованнее и, что главное,  информированнее меня, так что туман моих соображений разбился о скалу вполне себе конкретных фактов. «Совесть нации» казалась такой уж кристальной только для очень стороннего наблюдателя, вроде меня. Что ж, учатся на ошибках, в том числе своих. Лишний повод больше не подписываться к ярлыкам, а уж к таким мифически-пафосным – тем паче…

И, всё-таки, сегодня мне приятно. Приятно, что возможно-таки написать о человеке, к которому… нет, не ярлык – просто метафора – «Совесть Запада», данная ему ещё при жизни, подходит. Что и говорить, в середине века Западу с его сахарно-либеральным личиком и паскудно-имперским нутром, совесть была необходима, как воздух. И ведь нельзя сказать, что её не было. Были замечательные люди. Режиссёры Микеладжело Антониони и Деннис Хоппер, музыканты Джон Леннон и Джим Моррисон, философы Герберт Маркузе и Жан-Поль Сартр, но носителем самого определения «Совесть Запада» стал, всё-таки, он один – Альбер Камю.

Характерный персонаж

Если рассматривать биографию Камю с самого детства, можно удивиться её типичности. Не надо сразу ругать меня за это нелогично подобранное для такого человека слово. Я имею виду – характерно-типичная судьба человека, который с самого детства видел, что такое социальная, классовая несправедливость. Судите сами. Альбер родился и вырос в Алжире, французской колонии на севере Африки. Что такое колония державы объяснять, думаю, не нужно. Родился от смешанного брака: отец-француз, мать – испанка. А времена – не чета современной толерантной Европе. Отношение к смешанным бракам было сродни тому, что мы увидели в Молдове во времена пика активности народного фронта. Семья простого землепашца – самый бесправный класс при любой буржуазной системе. К тому же по происхождению его отец из Эльзаса. Эта «энергетическая» область вместе с Лотарингией не раз и не два переходила из рук в руки в ходе разборок между братскими французским и немецким народами. Очень картинно, что и погиб Люсьен Камю-старший именно на войне. Первой мировой, естественно. Как видите – полный букет для растущего революционера, который вряд ли отступит от идеи социальной справедливости.

Увлечению идеями социализма способствовало ещё и философское образование. Получал он  его, правда, не в Сорбонне, как можно было бы подумать, а здесь же, в Алжирском университете. Для интеллекта Камю – достаточно. В социалистическую партию Франции он вступает будучи ещё студентом, в 1935-м году. Для студента-старшекурсника это был порядочный риск, ведь время неспокойное – то тут, то там восстания, а социалисты восстаниям солидарны. Вместе с тем, Альбера нельзя назвать и политиком. Всякому политику свойственен – объективный, или деструктивный, но – карьеризм. В случае с Камю, его не наблюдается. Гораздо больше, чем, собственно, партийная работа, его волнует, скажем, положения «нацменьшинств», а точнее никаких не меньшинств, а как раз коренного населения – арабского. Этой теме он посвятит в ближайшее десятилетие не один десяток статей и выступлений. Сближается даже с алжирской народной партией – ведь тут их убеждения не раз пересеваются. Что, правда, кончилось для Альбера исключением и рядов социалистов с формулировкой «за троцкизм». Что тут скажешь – гнали, оказывается, по такой «статье» из партии не только в СССР и не только при Сталине.

Конечно, на этом жизнь (в том числе общественная) не закончилась. Камю работает как культурный деятель, в том числе и как организатор Алжирского театра, один из его ведущих актёров. Продолжает выступать, как эссеист и публицист.  Редактирует журнал «Побережье», пишет и в другие оппозиционные газеты. Приятно, чёрт возьми, что хоть когда-то этот термин «оппозиционная газета» не был так опошлён, и что работали в этом направлении такие мэтры, как Камю. Увы, после начала Второй Мировой Войны, практически все печатные издания, где публиковался Камю, поприкрывали. Терять в Алжире больше было нечего. Альбер переезжает в Париж.

Время борьбы и время затишья

Надо ли говорить, что с самого начала Камю подключился к парижским революционным кружкам, что он стал одним из деятельных функционеров в движении сопротивления фашистской оккупации. Его ценили, с его мнением считались. Любопытно, что при всём при том у Камю не было вовсе постуниверситетского образования (не допустили власти, сославшись на туберкулёз, которым он переболел в юности). Но при этом его идеи порой вызывали больший резонанс, чем слово видных теоретиков, светил философии.

В период оккупации, Камю редактировал подпольное издание «Комба», параллельно публиковал и первые свои масштабные произведения. Например, «Миф о Сизифе». Одна из наиболее жёстких, и, вместе с тем, трогательных идей книги – попытка объяснить, почему люди с маятниковым постоянством готовы выполнять повседневную работу. Камю с чёткостью учёного и романтичностью писателя предложил представить себе Сизифа, спускающимся с горы… счастливым. Это, наверное, самое картинное определение взглядов самого Камю. Ведь и свою собственную жизнь он опишет такой же метафорой, но в куда как более жестоких, мрачных тонах: «Я слишком крепко прикован к галере своего времени, чтобы не грести вместе с другими, даже полагая, что галера провоняла селёдкой, что на ней многовато надсмотрщиков и что, помимо всего, взят неверный курс», - такие слова он произнесет в 1957-м году, получая Нобелевскую премию по литературе.

Камю е любил, когда его называли философом, а уж тем более – причисляли к какой-нибудь философской школе. Однако его упорно (и, кстати, справедливо), продолжали таковым считать. Да и не причислить его ни к одной из школ было бы трудно. Для экзистенциализма он стал своего рода символом – наряду с другим революционером-театралом Жан-Полем Сартром. С Сартром они, кстати, были добрыми друзьями. Познакомились ещё в военные годы и сотрудничали не только в политической борьбе, но и в искусстве. Неустающий Сартр даже во время оккупации успевал разрываться между политикой, философией и драматургией. Камю, вспомнив, очевидно, алжирский опыт, вызвался помогать ему в постановке пьес. Так что тезисы Сартра не раз слетали с уст Камю на сцене.

Однако, главное их различие сыграло свою роль и надолго развело двух друзей по разным берегам жизни. Пока ни боролись за свободу, всё было ясно: тут – друг, там – враг, а война – есть война. В послевоенные же годы, когда выбор стоял перед каждым человеком, каждый выбрал своё. Сартр избрал путь бунта. Камю же выбрал позицию созерцателя. Поводом для окончательного разрыва стала книга «Бунтующий человек» и её непростые выводы из анализа человеческого протеста окружающей несправедливости. Если, скажем, у того же Маркузе, средством борьбы был «Великий отказ» от фальшивой идеологии, то по Камю и вовсе для борьбы с абсурдом хватает самого признания его факта. Любопытное и, вместе с тем, достаточно спорное утверждение. Но зато сами доводы Камю заслуживают куда большего и скурпулёзного анализа, чем выводы. Для Камю объяснением пассивности стал вовсе не страх перед экстремистской реализацией левых идей (наивный страх Маркузе), а нечто более важное – опасение восстановить в той, или иной мере авторитарный режим. За примерами долго ходить не было нужды, у всех перед глазами была сталинистская проекция социальной идеи, реализованная в СССР.

Однако, если термин о «признании факта, как борьбы» звучит пассивно (если не сказать «умиротворяюще»), то сам Камю пассивным человеком не стал. Почти до конца жизни он был жёстким и последовательным критиком тоталитарных режимов. Любых – сталинского, гитлеровского, колониального… После того, как Испания вошла в состав ЮНЕСКО, он даже порвал всякие отношения с этой организацией – протест оправданию режима фашистского диктатора Франко.

И, тем не менее, в сердцах людей Камю и Сартр часто стоят рядом. Иногда приходится даже услышать такое «Во главе молодёжной революции в Париже 1968-го года стояли философы Сартр и Камю…» увы, это в корне не так. Камю в этой революции не смог бы участвовать даже теоретически. Он погиб ещё в 1960-м в автомобильной катастрофе, вместе со своим другом и многолетним издателем Мишелем Галлимаром. Что ж, есть в культуре такие случаи – умершему человеку даже спустя годы приписывают тот, или иной (нисколько не порочащий его) факт. Не так уж легко навсегда расстаться с Совестью.